Неточные совпадения
Меж ими всё рождало споры
И к размышлению влекло:
Племен минувших договоры,
Плоды наук, добро и
зло,
И предрассудки вековые,
И гроба тайны роковые,
Судьба и жизнь в свою чреду, —
Всё подвергалось их суду.
Поэт в жару своих суждений
Читал, забывшись, между тем
Отрывки северных поэм,
И снисходительный Евгений,
Хоть их не много понимал,
Прилежно юноше внимал.
Мне кажется, когда бы мне
Дала
судьба обильные столь воды,
Я, украшеньем став природы,
Не сделал курице бы
зла...
— В нашей воле отойти ото
зла и творить благо. Среди хаотических мыслей Льва Толстого есть одна христиански правильная: отрекись от себя и от темных дел мира сего! Возьми в руки плуг и, не озираясь, иди, работай на борозде, отведенной тебе
судьбою. Наш хлебопашец, кормилец наш, покорно следует…
— Философствовал, писал сочинение «История и
судьба», — очень сумбурно и мрачно писал. Прошлым летом жил у него эдакий… куроед, Томилин, питался только цыплятами и овощами. Такое толстое,
злое, самовлюбленное животное. Пробовал изнасиловать девчонку, дочь кухарки, — умная девочка, между прочим, и, кажется, дочь этого, Турчанинова. Старик прогнал Томилина со скандалом. Томилин — тоже философствовал.
Где я, о, где я, друзья мои? Куда бросила меня
судьба от наших берез и елей, от снегов и льдов, от
злой зимы и бесхарактерного лета? Я под экватором, под отвесными лучами солнца, на меже Индии и Китая, в царстве вечного, беспощадно-знойного лета. Глаз, привыкший к необозримым полям ржи, видит плантации сахара и риса; вечнозеленая сосна сменилась неизменно зеленым бананом, кокосом; клюква и морошка уступили место ананасам и мангу.
Жестокая
судьба государства есть в конце концов
судьба человека, его борьба с хаотическими стихиями в себе и вокруг себя, с изначальным природным
злом, восхождение человека к высшему и уже сверхгосударственному бытию.
И очень наивна та философия истории, которая верит, что можно предотвратить движение по этому пути мировой империалистической борьбы, которая хочет видеть в нем не трагическую
судьбу всего человечества, а лишь
злую волю тех или иных классов, тех или иных правительств.
Нехлюдову было очень грустно. Ему было грустно преимущественно оттого, что отказ Сената утверждал это бессмысленное мучительство над невинной Масловой, и оттого, что этот отказ делал еще более трудным его неизменное решение соединить с ней свою
судьбу. Грусть эта усилилась еще от тех ужасных историй царствующего
зла, про которые с такой радостью говорил адвокат, и, кроме того, он беспрестанно вспоминал недобрый, холодный, отталкивающий взгляд когда-то милого, открытого, благородного Селенина.
Но эта основа мироздания в себе таила возможность актуализации и вмешательства в
судьбы мира, т. е. греха и
зла.
Они по-своему лишь разделяют общую
судьбу лежащего во
зле мира.
В евангельской притче о Страшном суде изображается некое разделение человечества на овец и козлищ [См.: Мф. 25:31–46.]; оно имеет в своей основе относительный перевес добра или
зла в человеке, оказывающий влияние на его
судьбу.
Он перепросился в карабинерный полк, стоявший в Москве. Это значительно улучшило его
судьбу, но уже
злая чахотка разъедала его грудь. В это время я познакомился с ним, около 1833 года. Помаялся он еще года четыре и умер в солдатской больнице.
Нация, государство, семья, внешняя церковность, общественность, социальный коллектив, космос — все представляется мне вторичным, второстепенным, даже призрачным и
злым по сравнению с неповторимой индивидуальной
судьбой человеческой личности.
Душевную бы чистоту хранила и бесстрастие телесное, от
злых бы и плотских отлучалась, стыденьем бы себя украшала, в нечистых беседах не беседовала, а пошлет Господь
судьбу — делала бы супругу все ко благожитию, чад воспитала бы во благочестии, о доме пеклась бы всячески, простирала бы руце своя на вся полезная, милость бы простирала к бедному и убогому и тем возвеселила бы дни своего сожителя и лета бы его миром исполнила…
Без слез, без жалоб я склонилась пред
судьбою…
Не знаю, сделав мне так много в жизни
зла,
Любил ли ты меня? но если бы с тобою
Я встретиться могла!
Ах, если б я хоть встретиться могла!
— Мир во
зле лежит, и всяк человек есть ложь, — она молвила. — Что делать, Дунюшка? Не нами началось, милая, не нами и кончится. Надо терпеть. Такова уж людская
судьба! Дело говорил тебе Марко Данилыч, что ты молоденька еще, не уходилась. Молодой-то умок, Дунюшка, что молодая брага — бродит. Погоди, поживешь на свете, притерпишься.
Узнай, Руслан: твой оскорбитель
Волшебник страшный Черномор,
Красавиц давний похититель,
Полнощных обладатель гор.
Еще ничей в его обитель
Не проникал доныне взор;
Но ты,
злых козней истребитель,
В нее ты вступишь, и злодей
Погибнет от руки твоей.
Тебе сказать не должен боле:
Судьба твоих грядущих дней,
Мой сын, в твоей отныне воле».
Только в свете религиозного сознания видна двойственность исторических
судеб человечества, видно грядущее в мире разделение на конечное добро и конечное
зло, виден трагический и трансцендентный конец истории, а не благополучный и имманентный.
Христос принял на себя все страдания мира — последствия греха, чтобы победить их в корне, искупить грех и тем сделать
зло бессильным над
судьбой мира и человека.
Сознание же наступает тогда, когда освобождается человек от лживой идеи, что он лишь пленник у посторонней ему
злой стихии, что он обиженный внешней силой, когда возвращается человеку его высшее достоинство, повелевающее самого себя считать виновником своей
судьбы и ответственным за
зло.
Достоинство человека измеряется не пассивным страданием, не исканием ударов
судьбы, а активной и творческой победой над корнем страдания, над
злом жизни.
Напрасно я старался разубедить Олесю, напрасно рисовал перед ней картины безмятежного счастья, которому не помешают ни завистливая
судьба, ни грубые,
злые люди. Олеся только целовала мои руки и отрицательно качала головой.
Ябедник, обладавший острым пером, знанием законов и судопроизводства, внушал среднему обывателю суеверный ужас. Это был
злой волшебник, знающий магическое «слово», которое отдает в его руки чужую
судьбу. Усадьба Антона Банькевича представляла нечто вроде заколдованного круга.
Он искал беседы людей с желчным, озлобленным умом, с ожесточенным сердцем и отводил душу, слушая
злые насмешки над
судьбой; или проводил время с людьми, не равными ему ни по уму, ни по воспитанию, всего чаще со стариком Костяковым, с которым Заезжалов хотел познакомить Петра Иваныча.
«Добрые» должны и на себя принять
судьбу «
злых», разделить эту
судьбу и тем способствовать их освобождению.
Величайшее извращение этики, этики, признанной очень возвышенной, было это отделение
судьбы «добрых» от
судьбы «
злых» и этот окончательный суд «добрых» над «
злыми».
Радикальное нравственное изменение может быть лишь изменением отношений к самим «
злым», к обреченным, в желании спасения и для них, т. е. в принятии на себя и
судьбы «
злых», разделении их
судьбы.
Ад есть результат совершенного отделения
судьбы добрых, наследующих блаженство, от
судьбы злых, наследующих вечную муку.
Ад представлялся человеческому сознанию в двух формах — или в форме печальной
судьбы и гибели человечества вообще, потому что спасения нет, спасение не открылось и никто не попадет в Царство Божье, которое есть царство богов, или в форме торжества карательной справедливости над
злыми, после того как открылось спасение добрых.
Фанатик ортодоксии, обличитель ересей, истребитель еретиков сам лишен уже жизненной полноты и гармонии истины, он одержим одним аффектом, он видит всюду лишь ереси и еретиков и больше ничего не видит, он делается
злым, он забывает о свободе духа, он невнимателен к людям и к сложности их жизненной
судьбы.
И ему знакома эта святая жажда сердца, которая, вследствие
злой насмешки
судьбы, как-то всегда остается неудовлетворенною.
Читатель, вероятно, не забыл, следя за
судьбой героев нашего правдивого повествования, что Сергей Дмитриевич Талицкий — этот кузен и
злой гений Екатерины Петровны Бахметьевой, так трагически исчезнувшей со сцены нашего романа, считался после войны 1812 года, по официальной справке, пропавшим без вести.
И то, о чем никто не решался заговорить, ясно вставало у всех в воображении: мрачные переходы, тонкая фигура звонаря с чахоточным румянцем, его
злые окрики и желчный ропот на
судьбу…
Внезапный перелом в ее
судьбе потряс ее до основания; в два каких-нибудь часа ее лицо похудело; но она и слезинки не проронила. «Поделом!» — говорила она самой себе, с трудом и волнением подавляя в душе какие-то горькие,
злые, ее самое пугавшие порывы.
Если с нами случается неприятное, то мы чаще всего обвиняем в этом других или
судьбу. А не думаем того, что если люди или
судьба могут сделать нам что-нибудь дурное, то это значит, что что-нибудь в нас не в порядке. Тому, кто живет для души, никто и ничто не может сделать ничего худого: и гонения, и обиды, и бедность, и болезни не
зло для такого человека.
Быть довольным провидением (хотя бы оно предназначило нам сейчас в нашей земной жизни самый трудный путь) в высшей степени важно и для того, чтобы не терять среди тягостной жизни мужества, и, главное, для того, чтобы, не сваливая вину на
судьбу, не упускать из виду нашей собственной вины, которая и есть единственная причина всех
зол.
« — Быть или не быть — вот в чем вопрос. Что доблестнее для души: сносить удары оскорбительной
судьбы, или вооружиться против моря
зол и победить его, исчерпав разом! Умереть… уснуть!..» Нет, это не выходит, холодно: это не задушевно — не правда ли? — отнесся он к немцу.
«Какая
злая ирония
судьбы!
Все в романе этом было удивительно просто и ясно, как будто некий свет, скрытый между строк, освещал доброе и
злое, помогая любить и ненавидеть, заставляя напряженно следить за
судьбами людей, спутанных в тесный рой.
«И хорошо, если бы дело шло только об одном поколении. Но дело гораздо важнее. Все эти крикуны на жалованье, все честолюбцы, пользующиеся дурными страстями толпы, все нищие духом, обманутые звучностью слов, так разожгли народные ненависти, что дело завтрашней войны решит
судьбу целого народа. Побежденный должен будет исчезнуть, и образуется новая Европа на основах столь грубых, кровожадных и опозоренных такими преступлениями, что она не может не быть еще хуже, еще
злее, еще диче и насильственнее.
Поразительным примером такой неизвестности сочинений, направленных на разъяснение непротивления
злу насилием и обличение тех, которые не признают этой заповеди, служит
судьба книги чеха Хельчицкого, только недавно ставшей известной и до сих пор еще не напечатанной.
Но история мира, лежащего во
зле, знает более потрясающую
судьбу безвинного страдальца, чем
судьба Иова,
судьба Сократа и многого множества людей.
Книга прекрасная, в ней есть печаль и грусть, вызванные
злом мировой жизни, горькой
судьбой человека.
Судьба Иисуса Христа совершается перед мировым
злом, распинающим невинных и причиняющим неисчислимые страдания, и перед страданием невинных, униженных и угнетенных.
В этом мире есть
зло, несводимое к добру, есть страдание безвинных, есть трагическая
судьба праведных и великих, в этом мире пророки побиваются камнями и торжествуют
злые, несправедливые, угнетающие людей, распинающие лучших.
Исподтишка был он вину пристрастен; не то чтоб уж пьяница полный, а так, на
зло своей
судьбе, пил.
Доброта, лишенная всякой способности возмущаться
злом, и тупая покорность
судьбе выражаются в этих словах несчастной девушки: «Бог вас накажет за меня, а я вам
зла не желаю.
Судьба решительно восстала против меня: в головах моих помещалась постель
злой девочки с ангельским личиком, а рядом со мною была постель шустрой Бельской — моего главного гонителя и врага.
Они ознакомились с похождениями «Яшки Смертенского», восхищались «Япанчой, татарским наездником» и всё дальше уходили от неприглядной жизни в область, где люди всегда разрушали
злые ковы
судьбы, всегда достигали счастья.
Жизнь моя казалась мне погибшею, и я самовольно представлял себя себе самому не иначе как волчком, который посукнула рука какого-то
злого чародея, — и вот я кручусь и верчусь по его капризу: езжу верхом в манеже и слушаю грибоедовские остроты и, как Гамлет, сношу удары оскорбляющей
судьбы купно до сожалений Трубицына и извинений Постельникова, а все-таки не могу вооружиться против моря бед и покончить с ними разом; с мосту да в воду…